Слово шамана [= Змеи крови] - Александр Прозоров

Ямщики и возничие, привыкшие к подобному обхождению на московских дорогах, спорили, но дорогу уступали, крутя головами и пытаясь угадать, какого князя или боярина везут в столицу отроки. Однако скромный монах их внимания не привлекал, а потому они так и оставались позади в полном недоумении.

В самой Москве стало неожиданно легко — въехавшие в ворота повозки распределились по многочисленным улицам с куда менее оживленным движением. Правда, привыкшие к кристальному воздуху дубовых и кленовых рощ по берегам Осетра холопы, да и их хозяин один за другим стали заходиться в кашле. В воздухе постоянно висел запах гари — дымы поднимались из тысяч и тысяч труб, повисая над городом, оседая вниз. Снег московских улиц и не подозревал, что где-то в иных местах он бывал белым. Многочисленные ноги москвичей и их скота давно перемешали его в однородную массу с черной сажей, коровьими лепешками, лошадиными катышами и прочими прелестями живущей в «экологически чистом мире» цивилизации. В результате снег приобрел не только цвет гнилой древесины, но и столь ядовитый запах, что монах, зажав нос, выдохнул свою сокровенную мечту:

— Скорей бы хоть дизельные машины изобрели!

Холопы, хотя и кашляли, но воспринимали неудобство как неизбежную черту любого города, а потому не роптали, и продолжали скачку по широким улицам, предоставляя прохожим самим уворачиваться от тяжелых лошадей.

Наконец отряд выехал к знакомым воротам — всадники спешились, и один из холопов громко постучал рукоятью кнута в толстые створки:

— Эй, открывайте!

— Кто такие? — почти сразу откликнулся изнутри хриплый голос.

— Боярин Константин Алексеевич Росин с боярским сыном Толбузиным братчину составить хочет! — нахально ответил холоп и отъехал в сторону.

Во дворе надолго наступила тишина, потом загрохотал тяжелый засов, створки распахнулись, и гости увидели запахнувшегося в кунью шубу хозяина дома. Чуть поодаль от него стояла дворня, причем кое у кого, в руках имелись оглобли и вилы. Окинув взглядом отроков в ярких зипунах, Андрей Толбузин не без труда выглядел среди них скромного черноризника, расхохотался и шагнул навстречу, раскрыв объятия:

— Здрав будь, Константин Алексеевич! Да ты, никак, по гроб жизни собрался в рясе ходить?

— Сами научили, — усмехнулся в ответ Росин и обнял пахнущего солеными огурцами опричника. — Опять же растолстел я в последние годы, а под ней не видно.

— Ну, входи, входи, — не разжимая объятий, хозяин оглянулся на дворню: — Коней принять, людей в людскую проводить, накормить от пуза. Баню истопить. Каждому по чарке водки! Разрешаю…

Толбузин проводил гостя в трапезную, к уже накрытому столу. Ради постной среды и угощение здесь имелось более чем скромное: капуста, огурцы, рассыпчатая рисовая каша, которую пока еще называли просто сарацинской, плавающие в маринаде с чесноком грибы. Единственным украшением, способном порадовать голодного человека, являлся остроносый осетр, изогнувшийся на овальном оловянном блюде.

— Софья, — крикнул опричник, стукнув кулаком по столу. — Водки гостю принеси, замерз с дороги!

Он приподнял маленькую тафью, похожую на вышитую и украшенную рубинами и изумрудами тюбетейку, пригладил гладко бритую голову, на которой только-только начала проступать жесткая щетина и тихо добавил:

— Да и я согреюсь… Ты угощайся, Константин Алексеевич. Сам только к столу сел, ничего откушать не успел. Да и о себе расскажи: как живешь, чем? Как мануфактуры твои, под Тулой поставленные, как Анастасия, государем даренная?

— Вроде неплохо, боярин Андрей, — жадно косясь на осетра, Костя тем не менее потянулся к грибам, не решаясь разделывать рыбину раньше хозяина. — Да чего там неплохо — хорошо живем, Бога гневить не стану. Чугун я потихоньку лить все-таки начал. В усадьбе печь поставил, под защиту китайской стены. На стволы пока не замахиваюсь, но ядра чугунные пушкарский приказ покупает все, сколько сделать успеваю. Монахи, правда, осерчали. Сказывали, у них подряд отбил. Пришлось им два колокола отлить. Железо, что при мельнице водяной куют, тоже купцы расхватывают, благо дешево отдаю. Скобы там, гвозди, сохи, рогатины, наконечники для стрел — чего завсегда у нас не хватает.

— Псковичи и новгородцы еще не жаловались? — ухмыльнулся опричник. — Это ты уже у них покупателей увел.

— Пусть жалуются, — небрежно отмахнулся Росин. — Головой надо больше, а не молотком работать. Вот… Со стеклом, правда, хуже. Не хотят почему-то соседи окна стеклить, по старинке обходятся. Приходится дурака валять, и цветное делать. Его берут, на витражи. А порох мой подьячему стрелецкого приказа почему-то не нравится. Вот уж не знаю, почему.

— Ему не порох, ему бакшиш наверное не нравится, — покачал головой боярин Андрей. — Добавь чуток серебра, сразу порох-то твой и распробует…

— Попа у дьяка слипнется, — гнусно ухмыльнулся Росин. — Я уже пятнадцать пудов казакам на Дон продал. Коли Стрелецкий приказ зелье забраковал, так оно уже как бы и не порох. Указ государев для него уже не указ.

— Хитер ты, Константин Алексеевич, хитер, — одобрительно покачал головой опричник. — Хотя, казаков зельем снабдить — дело нужное, государь карать не станет. Супруга-то как? Здорова ли? Дети как?

— Двоих уродили, слава Богу, — от страшного воспоминания Росин аж вспотел. — Ни врачей, ни больницы. Вместо чистого белья — повитуха мох болотный приволокла. Но ничего, справилась Настенька. Кстати, боярин, восьмое марта завтра.

— Ну и что? — не понял опричник.

— Я каждый год Насте в день восьмого марта подарок какой-нибудь делаю. Вот, думаю, чего бы можно купить красивого, коли уж все равно в Москву приехал?

— Ай, Константин Алексеевич, Константин Алексеевич, — укоризненно поцокал языком боярский сын Толбузин. — Ты Домострой государев читал? Там супругу с любовью и благожелательностью плетью привечать указано, а ты подарки делаешь… Как же так?

— А вот так, — пожал плечами Росин. — Женщин бить не приучен. Не хочу.

— Это и правильно, — неожиданно легко согласился опричник. — У Сильвестра временами помутнение находит. «Мы управляем миром, а женщины нами», как говорили наши учителя еще во втором Риме. У наших предков вира за смерть женщины испокон веков куда больше, нежели за мужа была; государь недавним указом запретил мужьям требовать, чтобы жены имущество свое на них отписывали. А ему лишь бы палкой кого огреть. Ехал бы в свою Лифляндию, да схизматиков бил, коли так хочется… Софья!!!

— Несу… — в трапезную вошла худощавая женщина в платье из синего сукна ниже колен, головной убор которой заменял большой костяной гребень. Поставила на стол пять медных кувшинчиков тонкой чеканки, две медные же рюмки. Не утерпев, добавила: — Среда сегодня, боярин. Пост.